Их меня

И была еще одна – Полая девочка. Заниматься сексом было с ней неприятно, потому что звуки резонировали, как в гитаре. Если точнее, мне в жизни встретилось довольно много полых девочек, но я, наученный опытом, вёл себя галантно, тем устанавливая границы близости. А с первой… С первой я постепенно нашел нужную конфигурацию – я легонько стучал по ней, в нужном месте, в нужном темпе, мы вообще перешли на язык прикосновений, и это было захватывающе прекрасно – полностью обходиться без слов.
Она беззлобно обзывала меня валуном и дубом, потому что мои отзвуки были глухи, как из-под толщи воды. Но я научился языку прикосновений. Мы говорили на разных языках, но прекрасно понимали друг друга. И еще любили.
Она сместила мою точку сборки в непредставимый мир полых людей. Она познакомила меня с двумя полыми людьми – любовником и братом отца. Я даже не пытался ревновать – мой мир был скуден для неё, но как захватывающе было следить за их беседами – такой полифонический там-там. Помните, я писал, что вроде бы труднопроизносимое имя Ашуретилшамерситубаллиста на самом деле чрезвычайно мелодично и легко в произношении, надо только правильно произносить. Именно этому я научился от Полой девочки. Имя ей Озиче, подозреваю, что это маленький огрызок её настоящего имени.
С самого начала было ясно, что наша связь ненадолго, но меня шокировало и привело в печаль и грусть, когда она сказала: сегодня ночью я покину тебя навсегда. Моё время вышло. Как? Нет! Почему? Она нахмурилась, диссонанс ей всегда был неприятен и, подозреваю, болезненен. Потому что звёзды пришли в нужное время и в нужное место, –сказала она. Как неразумному ребёнку сказала. Так ты жила по звёздам? – спросил я, всё ещё тупя, не в силах поверить в очевидное. А как ты думал, чем мы, полые люди, живы? У нас нет ваших кишок и прочих наполнителей плоти, мы полые внутри. Нас питают звёзды, и мы созвучны им. Моё время пришло, ночью, этой ночью я покидаю тебя. И куда же ты теперь? – глупо спросил я. Ты не поймёшь. Пока не поймёшь. Звук и Свет это одно и то же, совсем-совсем одно и то же. Но я тебя утешу: ты пробыл со мной достаточно долго и был честен, теперь ты можешь слышать меня в звёздном свете, без нужды прикасаться ко мне и постукивать, что, признаться, всегда было довольно грубо и вульгарно. Так мы не расстанемся? О нет. Сотканное однажды остаётся навсегда – как любой изданный или помысленный звук. Он вплетается в Ткань мира, затухает, но никогда не стихает совсем. Он остаётся. Любой звук.
А прикосновение? – спросил я. Что есть прикосновение? Прикосновение – это Огонь. Неужели ты не почувствовал? Ещё бы я не почувствовал…
А обоняние? – спросил я. О, обоняние это сумма. Но ни ты, ни я к этому еще даже не приблизились.
Могу я проводить тебя? В Звуке? Можешь. Но связь прервётся довольно скоро, ты ещё не готов. Зачем ты возилась со мной все эти полтора года, зачем терпела мою грубую дубовость, если всё так? Мне было интересно. Ты научил меня тому, чего я не знала и не предполагала даже. Наша связь была полезна. Полезна – и всё? На это ты промолчала.
Но я тебя уже знал, твоё молчание я – чёрт подери – мог расшифровать, оно всегда имеет разные вибрации. Ты промолчала так, как если бы сказала: друг мой, мне жаль расставаться с тобой, но звёзды звучат, и на их зов я не откликнуться не могу.
И она это уловила. Она сказала: что ж, время потрачено не зря, ты научился слышать и понимать оттенки молчания.
Я смогу вернуться к твоему народу? Нет. Ты не сможешь вернуться к моему народу, как и я уже не вернусь к твоему. Но ты можешь быть чутким и созвучным, и ты можешь помогать полым людям, людям моего народа, в каждом из которых теперь будет звучать история нашей встречи и близости. И ещё ты можешь смотреть на звёзды. И ещё ты можешь – теперь можешь – вызывать огонь прикосновением. Так она сказала.
Я проследил потом по трассам планет, это было Великое соединение Юпитера и Сатурна, происходящее раз в шестьдесят лет. Надо же было как-то примирить невероятность происходившего со мной с reality. Уходя, она издала звук, какого я не слышал прежде. И звук этот, резонируя, всё утихал, утихал, пока не стал совсем неразличим. Как она и говорила, я потерял её в этом месте, когда звук – для меня – совсем утих. Но странным образом остался со мной навсегда. Полая девочка, Озиче, я люблю тебя и твой народ, вся моя дистанцирующая галантность, о которой я говорил – это, возможно, бесплодная попытка сохранить тебя уникальной, глупый эгоизм, но ты ведь это знала наперёд, знала вибрационно, боже мой, кого я хотел обмануть – существо, которое прозревает, провидит тебя, самое грубое, что я позволял себе, пока мы были вместе – это мысленно обозвать тебя: эхолот, эхолокатор. И еще, и еще раз (ведь вибрация не исчезает, твои слова): я тебя люблю.

(no subject)

И Ремедиос Прекрасная стала блуждать в пустыне одиночества, не испытывая, впрочем, от этого никаких мук, и постепенно становилась взрослой во время своих снов, лишенных кошмаров, своих бесконечных купаний, беспорядочной еды, долгого и глубокого молчания, за которым не крылось никаких воспоминаний. Так оно и шло до того самого мартовского дня, когда Фернанда, собираясь снять с веревки в саду простыни и сложить их, кликнула на подмогу всех женщин. Не успели они приступить к делу, как Амаранта заметила, что Ремедиос Прекрасная вдруг стала удивительно бледной, даже как будто прозрачной.
– Тебе плохо? – спросила она.
Ремедиос Прекрасная, державшая в руках другой конец простыни, ответила ей с улыбкой сострадания:
– Напротив, мне никогда еще не было так хорошо.
Едва только Ремедиос Прекрасная произнесла эти слова, как Фернанда почувствовала, что ласковый, напоенный сиянием ветер вырывает у нее из рук простыни, и увидела, как он расправил их в воздухе во всю ширину. Амаранта же ощутила таинственное колыхание кружев на своих юбках и в ту минуту, когда Ремедиос Прекрасная стала возноситься, вцепилась в свой конец простыни, чтобы не упасть. Одна лишь Урсула, почти совсем уже слепая, сохранила ясность духа и сумела опознать природу этого неодолимого ветра – она оставила простыни на милость его лучезарных струй и глядела, как Ремедиос Прекрасная машет ей рукой на прощание, окруженная ослепительно белым трепетанием поднимающихся вместе с ней простынь: вместе с ней они покинули слой воздуха, в котором летали жуки и цвели георгины, и пронеслись с нею через воздух, где уже не было четырех часов дня, и навсегда исчезли с нею в том дальнем воздухе, где ее не смогли бы догнать даже самые высоколетающие птицы памяти.

(no subject)

Году, кажется, в 97-м Борис Гребенщиков организовал приезд Тенга Ринпоче в Питер. Он (БГ) был тогда влюблен в буддизм, помните эти «Волга-матушка, буддийская река», «Ой, ламы линии Кагью, до чего ж вы хороши» и прочий бредушек… Какой квартирник он нам тогда сделал в Алуште, часа три с партнёром по Аквариуму пел для нас, от него, с первых уст я тогда услышал песни из Русского альбома, ну и всю эту панадолию про волгу-матушку.
Ретрит организовали в Дацане, всё честь по чести. Тенга, сухонький старикан, в языках не силен, всё по-тибетски. Переводчиком был «удивительный мастер Лукьянов городит мне хоромы с окном на твою сторону» (Это из «Снежного льва», кажется)… Ну, ретрит как ретрит. Два дня сухие поучения через переводчика. Все сидят с умно-набожным вниманием. Тенга и бровью не ведёт на вытянутые в его сторону ступни – неуважение на Востоке запредельное. А на третий день, когда все надлежащие поучения были даны и началась собственно Передача, мне был подарок.
Перед Передачей было положено прочитать стослоговую мантру. Что он и сделал. Мантру эту в ютубе можно найти в десятке разных исполнений.
И все это – фуфло. Извините за категоричность.

Я не очень хороший ученик. К третьему дню ретрита Тенга был для меня просто старым сморчком, настроенным говорить умные вещи.
И тут он запел. То есть не запел, конечно – он просто произносил слова этой мантры. Но никогда в жизни – ни до, ни после – я не слышал такой музыки. Хрустальный звон ручья, детский смех, радость оттого что живешь, тепло весеннего солнца, шорох паутины на легком ветру… нет – не сумею рассказать. Просто – чистое, ничем не омрачаемое счастье, счастье навсегда.
Через него действительно прозвучал Падмасамбхава, Сострадание всех Будд.
И тогда я увидел, чем занимался этот человек все два дня: он был шерпой, он пёр в гору тяжелый тюк, он готовил привал тем буддам и бодисаттвам, которые сейчас сядут у костра и издадут звук, меняющий мир. Как сказали бы в книгах 19-го века: священный трепет охватил меня…

Я к чему это пишу: есть в жизни чудо и есть в жизни счастье и есть в жизни качество и есть в жизни – Жизнь.

А БГ тогда на бабки попал со всем этим ретритом, и Лукьянову не заплатил. Точнее, заплатил, сволота, 108 рублей одними рублями (если вы еще помните, как выглядели деньги образца 97-го года). Заплатил с упреком – я машину продал!! Это значимое число у буддистов, 108 это количество бусин в их чётках. Тут Дюша больше осведомлен – это в его доме происходило. Лукьянов месяца три болтался в Питере, потом денюжку все-таки нашел и свалил в родную Тибетчину, удивительный мастер Лукьянов, как сам же БГ пел в песне, ему посвящённой. Но, как говорили Стругацкие, это уже совсем другая история.

Колесо Сансары

Москва. Зима. Снег. Мальчик игpает в футбол. Вдpуг — звон pазбитого стекла. Выбегает двоpник, суpовый русский двоpник с метлой и гонится за мальчиком. Мальчик бежит от него и думает: «Зачем, зачем это все? Зачем весь этот имидж уличного мальчишки, весь этот футбол, все эти дpузья? Зачем??? Я уже сделал все уpоки, почему я не сижу дома на диване и не читаю книжку моего любимого писателя Эpнеста Хемингуэя?»
Гавана. Эpнест Хемингуэй сидит в своем кабинете на загоpодной вилле, дописывает очеpедной pоман и думает: «Зачем, зачем это все? Как все это надоело, эта Куба, эти пляжи, бананы, сахаpный тpостник, эта жаpа, эти кубинцы!!! Почему я не в Паpиже, не сижу со своим лучшим дpугом Андpе Моpуа в обществе двух пpелестных куpтизанок, попивая утpенний апеpитив и беседуя о смысле жизни?»
Паpиж. Андpе Моpуа в своей спальной, поглаживая по бедpу пpелестную куpтизанку и попивая свой утpенний апеpитив, думает: «Зачем, зачем это все? Как надоел этот Паpиж, эти гpубые фpанцузы, эти тупые куpтизанки, эта Эйфелева башня, с котоpой тебе плюют на голову! Почему я не в Москве, где холод и снег, не сижу со своим лучшим дpугом Андpеем Платоновым за стаканом pусской водки и не беседую с ним о смысле жизни?»
Москва. Холод. Снег. Андpей Платонов. В ушанке. В валенках. С метлой. Гонится за мальчиком и думает: «Блять, догоню — убью нахуй!»

Учитель пукнул




Впрочем, кокаин тоже создал Господь, больше некому. Ну, косяк, но кто станет судить бога. Зевс и не такое вытворял.

Да, и в тему:



Аллилуйя...

Riverdance 1995




А вот Riverdance 1996 New York лучше вообще не смотреть. Как в анекдоте про фальшивые ёлочные игрушки.